Ваш город:
Мобильная версия
27 декабря 2014

Интервью совладельца сети «Теремок» Михаила Гончарова Ксении Собчак

«Сноб»

Ксения Собчак повстречалась с совладельцем сети быстрого питания «Теремок» Михаилом Гончаровым и узнала, как печь блины с пользой для себя и на радость людям

 

Про Рокфеллера рассказывают, что он начинал бизнес с торговли яблоками: купил яблоко за доллар, помыл его, продал за два; на эти деньги купил два яблока, помыл, продал, и так далее вплоть до первого миллиона. Эта наивная американская притча нравится мне по двум причинам. Во-первых, она о том, как достичь успеха собственным трудом и упорством, не надеясь на дядю. Люди, идущие в жизни таким путем, всегда были мне глубоко симпатичны, хоть и встречаются они нечасто.

Во-вторых, из этой истории следует, что самый легендарный из капиталистов-толстосумов сделал состояние на уличной торговле фастфудом. Этот бизнес всегда меня завораживал, и, будь у меня сто рук и сорок восемь часов в сутках, я бы непременно им занялась. Мне в моем городе ужасно не хватает таких маленьких торговых точек, где можно купить еду с собой и съесть ее, например, в коротком перерыве между встречами. Бургеры, хот-доги и шаурма исключаются: я себе не враг. А что остается? Раз-два и обчелся, «Крошка-картошка» да «Теремок».

«Теремок» выбился в мои личные фавориты благодаря вкусной гречке за 200 рублей и удобной упаковке — сколько ни телепайся по пробкам, еда не остынет. Кроме того, я считаю, что именно за гречкой, блинами да борщом наше будущее: когда мир рухнет и «Макдоналдсы» позакрываются, нам же надо будет еще некоторое время что-то есть.

Так героем моего «бизнес-ланча» и стал Михаил Гончаров, совладелец «Теремка». Вот он, собственно, сидит передо мной в своем собственном кафе. Российское воплощение притчи о Рокфеллере: звезд с неба не хватал, начал с пары киосков, выстроил сеть, которую даже не очень хочется называть «империей». Империи — это для Полонских, строителей самых высоких в мире небоскребов, да только где теперь те небоскребы, где те Полонские. А Гончаров — это о том, как вставать каждое утро по будильнику и вкалывать до ночи. Раньше из таких получались купцы третьей гильдии, позже их раскулачивали. Встретишь в толпе — не узнаешь. Да и не часто таких встретишь в московской толпе: удивительно мало у нас охотников вставать по будильнику и делать свое дело, не пытаясь завоевать мир.

 

Бизнес без «этого»

 

Михаил, «Теремок» начался с нескольких киосков и превратился в гигантскую сеть с сотней кафе. Почему в России бизнес, связанный с обслуживанием, почти всегда пытается превратиться в большие сети? По-другому не выжить?

Это зависит от возможностей рынка. Если бы я начал свой бизнес в Америке, там стоящую идею мгновенно подхватили бы десятки конкурентов. А в Москве есть Новиков, трое ребят из Ginza, может быть, кто-то еще — грубо говоря, всего четыре человека в городе понимают, как сделать успешный ресторанный бизнес. В России масса возможностей открыть сеть, и кто может, их открывает.

У меня один товарищ хотел открыть сеть донер-кебабных. Изучал, как устроен этот бизнес: нашел в Берлине турка, который владел шикарной кебабной, и сам стоял за прилавком. Перед киоском постоянно семь-десять человек в очереди стоят, а турок без перерыва готовит. Когда выдалась минутка, мой знакомый спрашивает турка: «Почему ты не откроешь вторую точку? Ты же будешь только деньги в мешок выгребать». А турок отвечает: «Я и от этой точки так устаю. Если я вторую открою, там воровать начнут. Как я там следить буду?» То, что здесь есть Новиков и «Гинза», — это чисто российская специфика. Сколько я ни разговаривал с рестораторами в мире, если у человека три хороших ресторана, его все считают каким-то монстром. А если у шеф-повара открывается пять-восемь ресторанов, к нему интерес падает: многостаночник, нет хорошего контроля, наблюдения за кухней. Но в России своя специфика.

 

Вы сразу решили делать большую сеть?

Да, это был один из главных принципов. Когда я выбирал, каким бизнесом заняться, у меня было два критерия. Первое — невысокий уровень цен, чтобы быть популярными в широких слоях населения, что дает большие обороты и быструю возможность построить бизнес. И второе — это должна быть сеть, это дает бизнесу устойчивость. Если мы завтра закроем «Теремок» на Новом Арбате или Невском проспекте, я по оборотам этого вообще не замечу. Послезавтра будет хорошая погода, выручка будет на 3% больше, можно три ресторана закрыть, и все останется так же. Эта сетевая устойчивость, она мне очень импонирует.

Обстоятельства так сложились, что у нас получилась сеть киосков. Мы сразу хотели делать кафе, но у нас было всего $90 000, которые мы могли вложить в этот бизнес. На эти деньги можно было сделать либо одно плохенькое кафе, либо заказать сразу 10 уличных киосков.

 

Я слышала, что вы довольно быстро нашли хорошие места в Москве под киоски «Теремка». Почти фантастическая история!

Первые два киоска открылись достаточно быстро. Я  написал концепцию блинного фаст-фуда и просто пришел в мэрию Москвы, отдал в окошечко приемной письмо и папку с презентацией для Лужкова. Через некоторое время мне позвонили из Департамента потребительского рынка и сказали, что получили мой проект с визой Лужкова: «Изучить и доложить». Проект мой понравился, и мне предложили открыться на Масленицу и показать все вживую. Вживую был полный успех. Чиновники увидели огромную очередь за блинами. А после Масленицы я выступил на совещании в Префектуре Северного округа по развитию потребительского рынка. Я вышел на трибуну и провел презентацию концепции. Всем понравилось. На следующий день мне позвонил замглавы управы «Аэропорт» и предложил два лучших места у метро, «чтобы показать остальным, как надо работать». Это были его точные слова. Так появились первые «Теремки». Вообще, это все очень смешно выглядело. Тогда места предоставлялись исключительно за деньги, ну, в крайнем случае знакомым или родственникам.

 

Ну, я думаю, что и в вашей жизни не без этого.

Первые шесть-восемь мест мы получили без этого. Почему мне и смешно — что они были без этого.

 

Чтобы получить точку рядом с метро или в проходном месте, вообще не сунешься близко.

Сейчас тему с киосками почти закрыли. Недавно глава московского департамента торговли Алексей Немерюк очень интересные слова сказал: «Все хотят печь блинчики. Ну сколько можно!» Вот, мол, в институт не поступил, жизнь не удалась — пошел блинчики печь. Ну, это он так, в переносном смысле сказал, конечно.

 

Это вообще обычное отношение к нашим предпринимателям.

К малому бизнесу — да. Вот говорят, что киоски — это грязь, антисанитария, им не место в столице. Я слушаю и соглашаюсь — да, в Москве это невозможно, а потом понимаю: в Петербурге у «Теремка» 50 уличных киосков, но они все в приличном виде, вокруг них стоят шикарные урны, цветы цветут. Получается, что у нас в Петербурге такая Европа? Но это такой же русский город, там живут такие же люди.

 

В Петербурге у вас же есть связи в мэрии. В Москве у вас в совладельцах были брат сенатора Александра Тер-Аванесова Владимир и брат успешного девелопера Павла Фукса Роман. Я, как человек, который на совершенно мизерном уровне начал заниматься бизнесом, понимаю, как это происходит. Если ты хочешь заняться любым бизнесом, от сдачи в аренду помещения до открытия кафе, погрязнешь в бюрократической машине, если не будет поддержки.

Связи чиновников с бизнесменами и в Европе, и в Америке есть. Те же американские лоббисты — они кто? Это же не коррупционеры.

 

Там это узаконенная система. У нас все то же самое, но, к сожалению, нет административной базы под этим, поэтому все выливается в безобразие.

То, что «Теремок» состоялся в Петербурге, и то, что мы так легко получили первые шесть мест в Москве — это исключительно элемент везения. Правда, везения запрограммированного, а не случайного.

Расскажу один забавный случай. Когда мы поняли, что судьба киосков в Москве предрешена, стали открывать «Теремки» на фуд-кортах торговых центров. Открыли 8-10 ресторанов, и тут мне звонит хозяин одной небольшой сети фастфуда и спрашивает: «А как ты на фуд-корт-то попал? Меня не берут». Я говорю: «Ну давай разберемся. Ты как туда попадаешь?» — «Я отправил факс туда, туда и туда. Мне никто не отвечает». Вот артист! Я сделал презентацию, хожу по торговым центрам, записываюсь на прием, убеждаю, что мы долго работаем, что у нас концепция отработанная, известная и прибыльная. Большинство владельцев торговых центров, которых я лично убеждал, дали нам аренду. Если бы я факс отправил, они, может быть, меня тоже не взяли.

Сейчас много разговоров о том, что не хватает свободы, поддержки предпринимателям. Но настоящих предпринимателей мало. Некоторые рвутся, хотят работать, но не умеют. А большинство сидит и ждет.

 

Мне кажется, государству особо не нужен малый и средний бизнес.

Он не нужен самим людям, которые хотят стать предпринимателями. Большинство из них боится и государства, и самого бизнеса, боится рисковать. Хотя я думаю, что только на очень высоком уровне можно бояться, что государство каким-то образом отожмет бизнес. А на уровне малого бизнеса все опасения людей — это риски самого бизнеса: упадут продажи, не будут приходить клиенты и так далее. Это не имеет отношения к бюрократическим препонам.

 

C приходом Собянина киоски начали активно сносить. Как вы относитесь к этой политике?

Столичные чиновники часто говорят: киоски работают в антисанитарных условиях, не платят налоги и так далее. Я думаю: «Как же так? Я же платил налоги. У меня не было антисанитарии». Потом начинаю думать. В самые лучшие времена у «Теремка» было всего 16 уличных киосков — из четырех тысяч, стоявших на улицах Москвы. Владельцу киосков с шаурмой тяжело объяснить, что 3500 киосков власти снесут, а «Теремок» и «Крошку-картошку» оставят, потому что они хорошие. Все скажут: «Лучше сразу признайтесь, сколько денег дали». Может, пройдет пара лет, уйдут те люди, которые владели этими киосками с шаурмой, и потом заново начнут все это создавать. Но все-таки уличный киоск — это другой уровень бизнеса. Лично я, глядя назад, безумно рад, что все это наконец закончилось.

 

Вы в свое время очень активно выступали за проведение в Москве тендеров на места под установку киосков. Чтобы была реальная борьба. Собянин к вам практически прислушался. А вы после этого стали тендеры критиковать, говорили, что это нечестная система.

Если бы тендеры постоянно проводились, то, может быть, через год-другой из них бы выкристаллизовалось что-нибудь хорошее. Но в первый раз, рассказывают, это были такие анекдотичные 90-е. Префектура одного из округов. Перед входом стоит джип с открытым багажником, там стоит открытый чемодан. Из здания выходят предприниматели, подходят к машине: «Тебе две точки отдали? С тебя 400 тысяч». Чпок-чпок, следующий. Деньги складывают в чемодан.

 

Не стесняясь?

Да. И так на каждом конкурсе. Слышал, что перед аукционом подходили и говорили: «Ребята, сейчас на кону такие ставки — 15-20 тысяч рублей в год. Если будете упорствовать, мы будем тупо поднимать цены. Хотите, мы доведем до 6 миллионов — будете 6 миллионов платить. А если вы нам полмиллиона дадите, мы вообще участвовать не будем, и берите за 20 тысяч». Места между собой поделили, им отдали полмиллиона, и тендер состоялся.

Говорят, в другом округе было еще хуже. Приехал на аукцион менеджер известной сети уличных киосков и попытался делать ставки. А аукционист его в упор не видит: «20 тысяч рублей, раз… 20 тысяч рублей, два». Менеджер говорит: «Я, я!», потом вскочил. Аукционист спокойно говорит: «Удалите из зала. Что это за поведение такое?» Его вывели из зала, а там стоит бритый мужик. Довел его до машины и говорит: «Еще раз сюда приедешь — твои оторванные ноги найдут в багажнике». Это было массовым явлением. Я потом узнавал: на многих тендерах есть такие профессиональные бригады.

 

Вам не обидно как предпринимателю? Вы придумали оригинальную концепцию, ваша мама придумала рецепты. Вы — человек, который что-то создает, зарабатывает деньги. А вокруг куча народу, и каждый пытается высосать из вас по копеечке. Кто в виде взятки, кто в виде договора, кто в виде партнерства. Вы все придумываете, и вам приходится кормить всех остальных, держать других партнеров, вроде Фукса. Понятно, что это политический ресурс, ведь вы их взяли не потому, что они знают невероятный рецепт борща.

На самом деле это же была инвестиционная история. Когда стало понятно, что уличные киоски не выживут, нам нужно было арендовать помещения под кафе, нужны были деньги. Когда тебе нужно взять в кредит несколько миллионов долларов при обороте в $100 тысяч, это проблематично.

У нас были неплохие отношения с одним банком, я прихожу к ним и откровенно говорю: «Мне для дальнейшего развития нужны небольшие вливания. Желательно не кредитные, потому что кредит было тяжело взять». Банкиры надо мной посмеялись и кредит не дали, сказав, что будут спекулировать на финансовых инструментах.

 

И где они сейчас?

А мои будущие партнеры поверили в меня и помогли с инвестициями! Так у «Теремка» появились совладельцы. В принципе можно было и без этих денег развиваться — органично, но медленно. Когда «Теремок» начал работать, я для него жил. Первый «Теремок» открылся в апреле, а через восемь месяцев я вернул все вложенные деньги и начал зарабатывать. Я вкладывал все в развитие сети, прибыль увеличивалась. У меня такой спортивный интерес зарабатывания денег. Когда большие деньги к тебе идут, кажется, сколько бы их ни было, столько бы их и было.

 

Менеджмент без муды

 

Известно, что вы приверженец японской системы качества «кайдзен». В России «кайдзен» часто внедряют довольно слепо. На Горьковском автозаводе рабочих заставили выучить японские слова, и теперь они кричат на весь цех: «хедзун» (выравниваем ритм работы конвейера) или «муда» (начались потери). У вас поварихи тоже знают слово «муда» или вы как-то адаптировали эту систему менеджмента?

Я знаю еще более абсурдный вариант внедрения «кайдзен». У меня один знакомый хвастался, что у них все предметы в офисе стоят так, чтобы работники не тратили время на поиск. Вот стоит на столе бухгалтера чашка с чаем, поднимаешь, а на дне написано: «чашка А15». И на столе обведен кружочек под чашку с надписью: «чашка А15». Это же полный бред. Та же Nokia обанкротилась, хотя у них этого «кайдзена» было выше крыши. Это не позволяло им развиваться.

«Кайдзен» — это не обвести кружочек под чашку. Главный принцип «кайдзен»: «Будь привержен делу перемен». Звучит смешно. Но еще смешнее, когда ты просто ходишь и всем рассказываешь, как ты все улучшаешь. А что ты улучшил? Ничего. А у нас это беспрерывный процесс, но точечный и творческий.

 

Почти все сети быстрого питания — «Макдоналдс», «Бургер-Кинг» и другие — делают свои бургеры из заготовок-полуфабрикатов. У вас основные продукты фактически делаются с нуля. Насколько это усложняет процесс?

Да, мы почти все делаем на месте. За исключением, наверное, супов. Это полуфабрикат низкой степени готовности, который мы окончательно готовим на месте.

 

И хранится он всего три часа, насколько я знаю.

Да, потом он выливается. Новые работники бывают от этого в шоке, им тяжело понять, как же так — нормальный борщ сливать.

Нашу московскую сеть — 127 ресторанов — обслуживает цех площадью 4200 метров, где 150 человек выполняют часть работы ресторанов — запекают мясо, замешивают тесто. Сами блины мы должны печь на месте. Это усложняет процесс, но нам кажется, что максимальное количество блюд должно быть приготовлено по заказу клиента.

Но начинки для блинов должны делаться в цехе и быть порционными. Я это понял почти сразу. В 2000 году мы открыли первый «Теремок» возле метро «Аэропорт». Нашими соседями была «Крошка-картошка». Я подхожу и говорю: «Мне картошку с селедкой». Продавщица берет и кладет мне половину порционной ложки. Мне спорить не хотелось, я говорю: «Тогда двойную», тогда она снова пол-ложки кладет. «Тогда тройную», — заплатил большие деньги, а получил всего полпорции. После этого я понял, что начинка должна быть порционной. На это нужно решиться: у тебя еще ничего не украли, а ты уже деньги теряешь. Порция яблок стоит 3 рубля, а в упаковке она стоит 10 рублей, то есть 7 рублей мы теряем на упаковке. Зато вы получаете ровно такую порцию, которая обещана. Порционную начинку тяжело своровать.

 

Порционность, наверное, еще позволяет избежать тех проблем, которые недавно возникали у «Макдоналдса», к которому Роспотребнадзор выдвигал претензии по несоответствию содержания жиров и углеводов заявленным. Как вы думаете, это политическая кампания или реальная претензия?

Претензии к ним вряд ли могут быть такие уж серьезные.

 

Вы лично порадуетесь, если «Макдоналдсу» придется уйти из России?

«Макдоналдс» мне очень помог в понимании этого бизнеса. Мы у него многому учимся, и было бы обидно, если бы до этого дошло. Если «Макдоналдс» убрать из России, то, конечно, начнется безумный расцвет местного фастфуда. Свято место пусто не бывает — обязательно кто-то придет. Но мне не очень нравится, что это будет сделано неправовыми методами. Это будет некрасиво.

 

Вы скоро планируете открыть два кафе «Теремок» в Нью-Йорке. Там легче проходить все административные инстанции?

Много мы там пока не проходили. Бюрократическая система там ничем от нашей не отличается, она достаточно мощная.

 

То есть там тоже нужно находить связи, давать откаты и бороться за точки?

Если мы говорим про отдельные кафе, то и в России не нужны никакие откаты.

 

Ну что вы мне рассказываете?!

У нас все аренды коммерческие, все помещения мы находили на открытом рынке. Я тоже думал: ну где же, где же эти места? Потом приходит понимание, что недостаточно людей над этим работают. Я взял трех мощных специалистов по недвижимости.

 

И пожалуйста — за полтора года они находят шесть или семь отличных мест: Чистые пруды, Новослободская. Цена, конечно, не низкая, но и не запредельная.

 

Сами едите блины?

Конечно. Но я, если честно, больше люблю гречку с куриной грудкой, а мои дети блины просто обожают. Кстати, интересно, что Москва приняла блины сразу, а в Питере была катастрофа какая-то. Стоит «Теремок», а рядом «Шаверма». У них оборот 15 тысяч в день, а у «Теремка» — 3 тысячи. Но потом раскачались.

 

Сейчас в Петербурге у вас оборот больше, чем в Москве?

Нет, в Москве оборот больше на 15-20%. В прошлом году выручка «Теремка» была около 6 миллиардов рублей. Это серьезная цифра для фастфуда.

 

Вы могли бы заработать больше, продавая франшизу в регионы. С одной стороны, вы говорите, что хотели быстрого развития и прибыли, с другой — вы яростный противник франшиз. Почему?

Даже когда все люди тебе полностью подконтрольны, когда ты полностью понимаешь процесс, нелегко добиться, чтобы все работало качественно. У нас в Москве есть один франчайзер, у него один ресторан и два уличных киоска. Мы работаем вместе уже восемь лет, учим его и так и этак, но все его рестораны занимают последние места по выручке. Мы просто не можем его поднять. Понятно, что один человек — не пример, но не хочется множить примеры. Система управления и качества, построенная эффективно, позволяет получать нормальную прибыль. Если бы тут был франчайзинг, мы бы просто потеряли деньги.

 

Блины без комков

Ресторан Гончарова вызвал у меня небольшой внутренний конфликт. С одной стороны, все очень мило, чисто и довольно вкусно. С другой — мое утонченное чувство стиля робко возражает против прямолинейного сочетания хохломы с евроремонтом, против манерного обращения «сударь» и «сударыня», против уменьшительно-ласкательных суффиксов в меню и особенно — против плакатов с неостроумными каламбурами вроде «Наши новинки для вашей половинки» или «Задай еде перцу». Ладно бы их придумывал сам владелец — отчего бы не дать волю креативу, если душа просит самореализации. Но я-то знаю, что эти шутки за бешеные деньги придумывали для сети резиденты «Камеди-клаб». Я осторожно любопытствую:

 

— Может быть, лучше было бы использовать какие-то поговорки или цитаты из русских сказок?

 

— Моя мама тоже жесткий противник таких шуток. Но молодежи такой поп-арт нравится больше пословиц. Они фотографируют тарелки с надписями: «Сладкая жизнь — одна штука», выкладывают в инстаграм. Тут тоже немножко маркетинговый расчет.

 

Вероятно, маркетинговый расчет был и в том, чтобы заставить сотрудников сети обращаться к клиентам «сударь» и «сударыня». Возможно, это простейший рецепт против хамства: ну как еще побудить обычных теток-буфетчиц, напоминающих персонажей советской сатиры, не употреблять в обращении с клиентами обычное в таких случаях множественное число первого лица («Так, берем и отходим!»). Или, напротив, это такое тонкое глумление? Ехидные подковырки совсем не в стиле Гончарова. Надо уточнить:

 

— Михаил, извините, но я всегда вздрагиваю от такого обращения. Какие мы с вами судари и сударыни?!

 

— Мы придумали это с самого начала. Как обращаться к клиенту? «Товарищи» — не то. «Господин и госпожа» — это точно бы слух резало. Все поудивлялись и привыкли. Сейчас даже жалобы пишут, что продавец не назвал их «сударыней».

Как бы там ни было, не в «сударынях» и «борщиках» главная фишка «Теремка». Стиль может быть небезукоризненным, но технология — выверенная по секундам последовательность действий от приема заказа до выдачи готового блюда — выше всякой критики. Я глаз не могла оторвать от повара, выпекающего блины с такой быстротой и изяществом, что у меня возникли ассоциации с виртуозными пьесами Паганини, балетом и нейрохирургией. В моем сердце зашевелилась белая зависть, и как-то само собой вырвалось:

 

— А научите меня печь блины!

 

— Давайте попробуем. Извольте, сударыня, надеть халат и фартук.

 

Здесь я могла бы сказать, что блины не пекла с детства — с тех пор, как меня обучала этому мама. Я не говорю этого лишь потому, что это было бы гнусной ложью: мама никак не могла меня этому научить, потому что вряд ли сама владеет этим навыком, и моим (как и ее) высшим кулинарным достижением была и остается яичница. Так что мой первый блин был первым во всех смыслах.

 

— Оксана! А где у нас картинка, как сворачиваются блины? Так, все правильно... Теперь сглаживаем, чтобы тесто не текло… Перекидываем... ой, давайте я помогу!

 

— Как его правильно выливать, чтобы он не потек?!

 

— Здесь самое главное — не обжечься.

 

Блин был упрям, своенравен и никак не желал признавать во мне хозяйку. Если у меня были иллюзии, что с нового этапа российской истории я смогу кое-как прокормить себя, работая в заведении одного из героев моей деловой рубрики, в этот день они рассеялись: по крайней мере на кухне у Гончарова найти работу мне будет непросто.

 

— Тут надо приноровиться. С первого раза сложно...

 

— Сложно. Первый блин комом, а дальше Масленица… Очень красивый у вас получился: маленький, но аккуратный! — деликатность повара заставила меня смутиться еще сильнее. — Давайте начинку положим. Будете с медом?

 

— В нем же 450 калорий, как написано в технологической карте...

 

— Они быстро усваиваются. Приходите к нам почаще!

 

Я унесла блин за свой столик и продолжила беседу с владельцем заведения. Этническая самобытность кушанья навеяла тему дальнейшего разговора: об исторических судьбах России.

 

Страна без революции

 

Сейчас у нас в стране такой явный политический курс на самобытность, свой путь, духовные скрепы. Как вы думаете, как будет развиваться такое патриотическое направление?

Я много ездил по миру, изучал, как там все устроено. По России вообще не путешествовал, зато знаю практически все мелкие городки Италии, Франции, Швейцарии, ходил там по горным тропам, по которым гулял Ленин. А недавно почти случайно оказался в Костроме и Плесе, и у меня пришло какое-то отрезвление. Даже обидно стало. Я очень люблю старые крепости, замки, развалины. А тут приезжаю в Ростов Великий, а там стоит реальная крепость с отлично сохранившимися стенами. Получается, я мотаюсь за границу, трачу гигантские деньги, а то, что в России, вообще не замечал. Я надеюсь, что я не один такой. Но любую идею можно довести до абсурда.

 

Интерес к своей стране — это правильно, но мы ее почти не знаем. У нас недавно в меню появилось японское мороженое — такие шарики в рисовой муке, которые мы назвали «колобок». И вдруг на форуме нам пишут: «Вы такие молодцы! Спасибо, что возрождаете исконные русские рецепты». Я говорю заму: «Похоже, нас троллят. Какая такая “исконно русская” рисовая мука?» Но никакого намека на троллинг не было. Мы написали, что это на самом деле японское блюдо. Клиент искренне удивился. Когда мы назвали «Колобок», это отчасти было заигрывание. Я думаю, если это делать явно: «Ешь не потому, что вкусно, а потому, что это свое, родное» — это, скорее, будет вызывать отторжение.

Знаете, в чем самая большая проблема? В России играют в патриотизм. Все, от юмористов до серьезных людей, говорят: «Все, что на мне есть, сделано не в России». Все иностранное. Вещи, которые с нуля сделаны в России, уже большая редкость.

 

Сейчас Россия в очень сложной экономической ситуации. По законам бизнеса нельзя ругаться с очень сильным конкурентом. Сейчас уже очевидно, что Америка сделала упор на экономическое давление. Мы ведь экономически не способны выстоять?

Нам нужно брать пример с Китая 1970-х годов, когда они развивали внутреннее производство. Приходит туда «Данон»: «Давайте я вас сейчас буду молоком поить и йогурты делать?» Они говорят: «Давайте, только налоги будут вот такие». Приходит какой-нибудь производитель техники Acer: «Я хочу завод построить, собирать компьютеры». — «Давай, мы тебе поможем, пять лет никаких налогов, пожалуйста». В России все было уравнено — главное, что западный инвестор приходит. А Китай это жестко регулировал, говоря иностранцам: «Спасибо, одежду и продукты мы сами сделаем». Экономическое давление может привести к приостановке импорта, но свято место пусто не бывает. Как ни странно, это может обернуться для страны даже положительным моментом.

 

Начнет развиваться внутреннее производство?

Денег в стране достаточно много, ищущих людей, которые готовы начать бизнес, тоже. Вы знаете, как финны и новозеландцы продают в Россию масло? В магазине финское масло стоит 95 рублей, а российское, из Нижнего Новгорода, 100-110 рублей. Однажды нижегородцы решили увеличить свою долю рынка, сделать демпинг и снизили цену до 90 рублей. В течение недели собирается кабинет министров в Финляндии, в Новой Зеландии, выпускают постановление: «Увеличить поддержку фермерам, производящим масло, на $30 миллионов». Тут же снижают цены до 85 рублей за пачку масла. Это реальная, политическая, очень жесткая игра.

Наши производители будут зарабатывать больше. Понятно, что не все будут вкладывать прибыль в производства, а кто-кто побежит и купит себе особняк. Это обидно и неприятно в человеческом плане, и вред экономике от этого больше, чем от санкций. Но санкции могут поспособствовать, наоборот, внутреннему развитию.

 

Вы один из немногих бизнесменов, который активно ведет блог в соцсетях. Он вызвал у меня большой интерес, в нем видна большая эволюция. В декабре 2011 года вы пишете: «Все на митинг». Голосовали за Навального на выборах в координационный совет оппозиции. А вот 2013 год: «Вредитель ли Навальный? Да!», «Сестры, братья Навального и секта Навального». Как за два года у вас произошла такая перемена мнений?

Моя, скажем так, трансформация произошла не то того, что движение Болотной площади не имело успеха, что за ними не пошли массы. Раньше мне казалось, что у Навального есть некоторая правда и этой правдой можно убить, а потом я стал думать: ну да, правдой можно убить, но людей невозможно переделать за год-два.

Вот на Украине провели Майдан, сменили президента. Они сейчас наивно полагают, что миллионы людей, которые были коррупционерами, даже совсем рядовыми — ДПСниками, налоговиками, — поменяются и вдруг скажут: «А теперь мы европейцы! Взяток брать не будем». Так не бывает.

Меня как-то мой сын спросил: «Кто такой Навальный?» Я думал, как бы ему объяснить. Взял биографию Навального, читаю и пытаюсь сравнивать. Я руковожу компанией, в которой работают 3000 человек, совершается 20 миллионов покупок. Мой опыт управления по сравнению с опытом управлением страной — это песчинка на пляже. Государство — это махина. Я читаю биографию Навального и понимаю, что у него вообще никакого опыта управления не было в жизни. Он сам себе не отдает отчета в том, что у него ни хрена не получится. Взял бы я его к себе в компанию? Юристом, может быть, и взял. Но вот руководить группой ресторанов — нет, не взял бы.

У меня, кстати, был интересный случай из-за поддержки Навального. Однажды мне позвонил чиновник из префектуры и говорит: «Приезжай, срочно надо». Я приезжаю, а он говорит: «Ответь Навальному! Напиши в свой блог, что не надо на митинги ходить, а надо работать». У Навального 100 тысяч читателей в день, а меня вообще никто не читает. Ну, напишу я это, и что? Кто об этом узнает? Как-то отговорился.

Мое отношение к этим митингам и протестной активности менялось, как у всех. Это же не за один день произошло, я ходил на митинги и анализировал. Представьте, что я заявляю: «"Теремок" откроет 500 ресторанов через год». Ничего себе! Какие планы! Крутой бизнесмен! Проходит время, вы меня спрашиваете: «Открыл 500?» — «Нет, у меня пока 120, мне помешал тут вот этот тип, а здесь — такие-то обстоятельства». И это все продолжается и продолжается. Был один митинг — что-то решили, второй, третий митинг — то же самое.

 

А что делать? Ясно, что власть просто так никто не отдаст. Надо собирать народ, а народ не готов.

В последнее время я сильно увлекся историей России 1905–1917 годов. Читаю много книг по истории возникновения революционного движения. Изучаю, к чему приводят атаки на Кремль, узнаю, что валовой национальный продукт в 1919 и в 1920 году составлял 18% от дореволюционного. Сколько миллионов людей там погибло? Это не путь.

 

А какой тогда путь?

Ленин говорил: «Ребята, никто ни власть, ни деньги не отдаст. Вы думаете, вы своими профсоюзами чего-то добьетесь? Это такие жадные люди, они убить готовы за деньги». Ленин выбрал путь революционный: их надо убить, тогда зарплаты поднимутся. А в Европе продолжили бороться за права рабочего класса. Ходили, давили, где-то митинги, где-то забастовки. Все это поднимало движение профсоюзов. Сейчас они уже передавили. В Европе вообще катастрофа происходит, предприятие нельзя закрыть.

 

Я был на одной конференции рестораторов. Русские выходят и ноют, ноют: людей нет, поваров нет, официанты не обучены. Вышел француз и говорит: «Ребята, вы что? Я был в ваших ресторанах, у вас все нормально, вы потихоньку развивайтесь, и все будет хорошо. А у меня знаете какая ситуация? В моем ресторане в Париже работает восемь человек, один из них алкоголик. Каждый день в два часа дня он уже пьяный, я его отпускаю домой, но уволить не могу, потому что у нас профсоюз». Получается, что они пришли к той же советской системе: «на поруки коллектива» и так далее.

 

Там есть свои перегибы. Но здесь вы уверены, что, если постепенно додавливаливать, ситуация будет улучшаться?

Самый хороший пример — Москва, Собянин и все эти люди.

 

Лучше стало?

Настолько лучше, что даже вообще не верится. Может быть, они не всегда правильные решения принимают, но они искренние в своем желании сделать лучше. То, что они делают, невооруженным глазом видно.

 

Блиц-интервью

 

Три самых талантливых бизнесмена в России?

Владелец «Магнита» Галицкий, Ноготков из «Связного» и, наверное, Коркунов.

 

Если бы у вас сейчас был только $1 миллион, в какой бизнес вы бы его вложили?

У меня есть две идеи. Я хочу сделать проект современной русской песни: старые русские и советские песни, спетые современным вокалом, с современной аранжировкой. Но не как «Иван Купала», там совсем уже «Кострома-Костро-о-о-омушка». Я даже помог одной питерской группе записать альбом, сейчас они новый записывают. А второй проект — это современная русская одежда.

 

Кокошники и сарафаны хотите выпускать? Это выгодно?

Не кокошники, но сарафаны, которые выглядели бы современно. Когда последний раз я был в Мюнхене, там пять двухэтажных магазинов битком забиты разными современными вариациями немецкой одежды, и очереди на кассах.

 

Три закона, которые вы бы хотели изменить в России?

Я не могу сказать, что мне какой-то закон сильно мешает. Может быть, я ввел бы какое-то ужесточение уголовного законодательства, если чиновник мешает кому-то работать.